Поэзия – тайна соединившихся слов

Владимир Набоков

Люблю я световые балаганы
все безнадежнее и все нежней.
Там сложные вскрываются обманы
простым подслушиваньем у дверей.
Там для распутства символ есть единый —
бокал вина, а добродетель — шьет.
Между чертами матери и сына
острейший глаз там сходства не найдет.
Там, на руках, в автомобиль огромный
не чуждый состраданья богатей
усердно вносит барышень бездомных,
в тигровый плед закутанных детей.
Там письма спешно пишутся средь ночи:
опасность… трепет… поперек листа
рука бежит… И как разборчив почерк,
какая писарская чистота! Вот спальня озаренная.
Смотрите, как эта шаль упала на ковер.
Не виден ослепительный юпитер,
не слышен раздраженный режиссер,
но ничего там жизнью не трепещет:
пытливый гость не может угадать
связь между вещью и владельцем вещи,
житейского особую печать.
О, да! Прекрасны гонки, водопады,
вращение зеркальной темноты.
Но вымысел? Гармонии услада?
Ума полет? О, Муза, где же ты?
Утопит злого, доброго поженит,
и снова, через веси и века,
спешит роскошное воображенье
самоуверенного пошляка.
И вот — конец… Рояль незримый умер,
темно и незначительно пожив.
Очнулся мир, прохладою и шумом
растаявшую выдумку сменив:
И со своей подругою приказчик,
встречая ветра влажного напор,
держа ладонь над спичкою горящей,
насмешливый выносит приговор.

Кто в настроении печальном,
Во всём находит грусти тень.
Настроенный первоначально
В страданьях проводить свой день.

В любом событии, конечно,
Изнанку жизни видит он,
К тому приводит неизбежно
Его к анализу уклон.

Обострено в нём чувство правды,
Проник в явлений тайный смысл.
И понимая где грех явный,
До всех доносит свою мысль.

И вот — конец… Рояль незримый умер... (Набоков)

Убитым поэтам


В его стихах слова со сменой смысла,
Он будет после гений и пророк.
И лишь рука на миг с пером зависла,
Как кто-то сзади нервно взвёл курок.

Как летящая из сил последних птица
Посредине ледяного океана
С верной смертью продолжает биться
Средь ветров, и стужи, и тумана.

Как она должна свое дыханье
С силою своею соразмерить,
Чтоб в себе преодолеть желанье
Больше не бороться и не верить.

Что должно ей, этой птице, мниться
В океане том необозримом...
Так и ты, душа, должна стремиться
К берегам своим недостижимым.

СКВОЗЬ СМЕРТЬ



Владимир Смоленский. Фото К.Д.Померанцева.

Владимир Алексеевич Смоленский родился 24 июля 1901 года в станице Луганская. Умер 1961, — 8 ноября 1961 года в Париже.
Поэт. Родился в семье потомственных донских казаков. В 1919 воевал против красных, с 1920 в эмиграции. В Париже выпустил три стихотворных сборника, 4-й вышел там же посмертно.

Смоленский был, безусловно, самым популярным поэтом послевоенного времени в Париже. Когда он выступал в Русской консерватории, большой зал был всегда полон, иногда и переполнен. Очень красивый человек, он читал свои стихи со сдержанным пафосом, сопровождая чтение музыкальными жестами рук. Я сказал «музыкальными» потому, что жесты словно аккомпанировали музыке его поэзии.

Смоленский в полном смысле слова «поэт Божьей милостью», живший поэзией и ничего выше ее не признававший. Но это был сложный и глубоко несчастный человек. У Смоленского не было врагов. Единственно кого он ненавидел, – это большевиков, убивших у него на глазах отца. Для него они были палачами «его России». Поэтому когда после Второй мировой войны немногие русские эмигранты, среди которых были и близкие ему люди, взяли советские паспорта и ждали возвращения на родину, Владимир к ним охладел; не поссорился с ними, а именно охладел: вычеркнул их из своей души.
К. Д. Померанцев

Неизжитая боль и тоска



Никого не любить, ни себя, ни других — никого.
Ничего не хотеть — даже смерти не ждать — даже чуда,
Вот отчаянье стало спокойное, как торжество,
Стало каменным сердце, и камни повсюду, повсюду.

Стало каменным сердце, а ты говоришь о любви,
Стало каменным сердце, а ты говоришь о надежде,
Те же слёзы сияют и лгут, и сияют, как прежде,
Только сердце как камень, а было в слезах и крови.

Надо много вина, чтоб забыть, чтоб поверить опять,
Надо много вина, чтобы сердце согреть ледяное,
За кабацкою стойкой последнее место земное,
Где мы можем ещё улыбаться, любить и мечтать.

Дай мне руку твою на прощанье — уж близок рассвет,
Гаснут души, и звёзды уходят дорогою млечной,
Вот, ещё одну ночь скоротал с пьяной музой поэт,
Вот, ещё одну ночь, и ведь каждая ночь — бесконечна.

<19??>

Ты меня ещё можешь спасти, но спасенья не надо,
Ты меня ещё можешь любить, но любовь уж не та,
Избегай моего равнодушного, тёмного взгляда,
Не касайся губами уже потемневшего рта.

Тот, кто много любил, должен тот умереть одиноко,
Тот, кто много хотел, должен тот умереть в нищете,
Всё страшнее, всё ближе дыхание смерти и рока,
Всё отчетливей призраки в чёрной встают высоте.

Всё яснее сознанье, что сердце напрасно любило,
Иль любило не так, иль не то, и что сердце мертво,
Что надеждой твоей и любовью, мой ангел безкрылый,
Ты смертельною болью напрасно терзаешь его.

<19??>

Пиши стихи, за это ты
Безсмертным после смерти будешь,
Твои истлевшие черты
Живыми будут помнить люди.

Слова, сводившие с ума,
О, как от слов бывает больно! —
Они повторят и весьма
Останутся тобой довольны.

Высокие нахмурив лбы
Над пожелтевшими листами,
Твоей любви, твоей судьбы
Коснутся жадными перстами.

А ты в земле, а ты на дне,
Холодный, страшный, недвижимый,
В ненарушимой тишине
И в пустоте ненарушимой,

Отдал бы, если б только мог,
За миг один, за каплю света,
За вздох один — за слабый вздох —
Всё жалкое безсмертье это.

<не позднее 1938>

Нет тебя счастливей на земле,
Нет светлей, спокойней и печальней.
Труден путь, но близок берег дальний,
Он уже светлеет в полумгле…
Нет тебя счастливей на земле.

Ты как уголь в тлеющей золе,
Ты как верность светишь сквозь измену,
Верную всему ты знаешь цену,
Знаешь всё о нищете и зле —
Нет тебя несчастней на земле.

На плече высоком — на крыле,
Непосильную доносишь ношу,
Сквозь толпу торгующих святошей,
Каждый в сердце — по тупой игле,
Каждому завидно — на крыле.

Ты один и нет тебя меж ними
Беззащитней и непобедимей.

<19??>

О любви, которой больше нет,
О сгоревших днях, о горсти пепла,
О душе, что увидала свет
И от света навсегда ослепла.

О любви… — Молчи, душа, молчи,
Привыкай к немой и тёмной доле,
Привыкай. И сердце приучи
К ночи, одиночеству и боли.

Не надейся — непроглядна тьма,
Неподвижна, а за ней другая…
Но глядят два тусклые бельма
Пристально, не видя, не мигая,

А из них, сквозь слёзы, сквозь года,
Сквозь тщету и боль, сквозь клочья дыма,
Свет — тот самый, что сиял тогда,
Нестерпимый и неугасимый.

<19??>

Бессильны мы, обречены судьбе,
Томимы страхом, нищетой и скукой,
В тоске смертельной я пришёл к тебе —
И ты ко мне протягиваешь руку.

Молчи. Не надо о любви. К чему?
Ведь не спасает ни любовь, ни вера,
Тебя прижал я к сердцу моему,
Как прижимают дуло револьвера.

С тобою в этом мире мы одни,
И я забыл твоё лицо и имя,
Вот догорят последние огни,
И ты умрёшь, и я погибну с ними.

Не плачь. Молчи. Последний свет погас.
Сейчас конец — пойми — сейчас над нами
Бессильно вздрогнет и угаснет пламя,
И тьма падёт, и тьма поглотит нас.

<1929>

А всё-таки нет выше на земле
Любви, которой не было ответа,
Она одна бредёт в вечерней мгле,
Скользит как луч уже иного света.

Она идёт к мосту, а под мостом
Струя к струе и в волнах волны тают,
О счастии, что быть могло, о том,
Что не было они напоминают…

И между тем, что быть могло, и тем,
Что есть, — стоят чугунные перила,
Перелететь их нелегко совсем.
Но помнишь сны, в которых ты парила?

Вот ты летишь ко дну, но где же дно?
Ты оттолкнулась от него пятою,
Решёткою чугунною оно,
Уже почти не видною чертою,

Отделено от счастья твоего,
От нежных струй, от этих волн поющих,
Всегда свободных, никогда не лгущих,
Преобразивших гибель в торжество.

<19??>

Какая-то любовь не удалась
И не сбылась какая-то надежда,
В окне туман и на панели грязь,
А в книге — мысль учёного невежды.

Брось книгу на пол, отвернись к стене
И, чувствуя тоску и холод в теле,
Уже сквозь сон, подумай о весне,
Которая придёт в конце апреля.

Ты будешь ли ещё смотреть в окно,
Иль будешь ты уже лежать в могиле, —
Участвовать ты будешь всё равно
В её красе, и радости, и силе.

<не позднее 1938>

Поэт без родины устал,
Мечтал своё найдёт он место,
Где кто-то, кто его признал,
Поймёт к судьбе его протесты.

Он пил, курил без остановки,
Страдал, влюблялся, ревновал
И без малейшей подтасовки
О том стихи свои писал.

Про обездоленность стихи
Его пронизаны печалью
Но не было в них чепухи,
Навеянной людской моралью.

Она не стала ему домом, Лишь соучастницей в бреду. По переулкам незнакомым Они ловили темноту .Он ревновал ее к прохожим, Курил в лицо, бросал ключи ,И до костей, до зуда кожи Кричал стихами ей в ночи. Она ушла, устав от пьянства, От этой вечной нищеты, Из поэтического пространства —В уют, где чистые листы. И драма в том, что в этой точке, Сжимая зубы от тоски, Он выменял её на строчки. И написал свои хиты.

Не затевайте мятежей в понедельник,
тем более в Иудин день: худая примета.

День памяти.
25 января 1938 года — 25 июля 1980 года



"Черная свеча". Владимир Высоцкий, Леонид Мончинский



О том, как писалась эта книга

В 1976 году Владимир Высоцкий прилетел в Иркутск с известным организатором старательского дела Вадимом Тумановым, у которого я в то время старался. Они пригласили меня в свою компанию, и мы отправились в Бодайбо — центр золотодобычи Сибири. Высоцкий знакомился с работой артели старателей «Лена», дал пару концертов на производственных участках. Будучи человеком наблюдательным и любознательным, он никак не мог пройти мимо столь удивительного явления, каким в то время была Тумановская артель.

Среди бесцельного социалистического кипения она напоминала островок подлинной жизни, где люди располагали возможностью реализовать свои способности не ради звонкой пустоты лозунга, а для собственного благополучия. Они и душевно были сравнительно благополучны, несмотря на царившую в стране безрелигиозность. Конечно, даже самая тёплая забота о человеке не в состоянии заменить Веру, но при заботе он, согласитесь, куда больше человек, нежели на сто рядов обманутый ударник коммунистического труда из какого-нибудь государственного предприятия «Красная синька».

Кроме того, интерес поющего поэта привлёк тот факт, что большинство путевых старателей в артели — бывшие зэки, отбывавшие наказание на Колыме. Перед ним они предстали как созидатели, люди дела и слова, не могущие творить зло, потому что им было чем дорожить, хватало сил устоять против самого себя, никчёмного и злого. Воскресение личности произвело на Высоцкого сильное впечатление. Он сказал:
— Давай напишем сценарий фильма об их прошлом и настоящем.

Я охотно согласился, ибо меня самого увлекала задача постижения этого феномена, да и страницы моих дневников уже хранили истории многих потрясающих человеческих судеб. То, что происходило с бывшими зэками, а ныне старателями, поначалу укладывалось в простую форму: сделайте человека свободным, хорошим он станет сам.

Но стоило нам оглянуться на их прошлое, как возникала мысль: «Возможно, перед нами просто отдельные экземпляры, счастливчики, получившие неполную дозу лагерной радиации?» Кстати, эта мысль не покидает меня по сей день. На человека обрушилась такая тяжесть притеснений, а ему как Бог помог, и он стоит не раздавлен. Странно… ведь другие становились под той тяжестью плоскими, не сумев сохранить в себе ничего, кроме зверовидных страстей и подлости.

Даже жаждущего исправления зэка — весь его срок зверство и подлость. Чтобы выжить, надо непременно обмануть, ответить ударом на удар или стерпеть унижение, сжав зубы, а при удобном случае поразить противника со спины. Надо действовать, всегда во имя зла, как вечное клеймо, неся на сердце негодование и гнев.

Печатая первый вариант книги, машинистка (она проживает в Иркутске) получила сильное нервное потрясение, работу продолжила её мама. Вероятно, прорыв сознания, прикосновение к другой, страшной жизни способны многое порушить в неподготовленном человеке. Каково же было тем, кто проживал эту жизнь?

Они — наши многомиллионные предшественники, подобно терпеливым каменщикам — масонам, по кирпичикам выкладывали крепость общественной морали, с башен которой мы нынче взираем на цивилизованный мир, а он нас презирает, но боится.

Высоцкий остро ощущал влияние той зарешеченной жизни на общество Страны Советов, был убеждён — её создавали тонкие умы, способные проникать мыслью сквозь времена. Однако сказано: «И дело греховное приведено к концу, тогда сласть греховная исчезает и находит горькое жало покаяния».

Время покаяния, увы, не пришло, хотя оно, безусловно, ожидает наших потомков, коих поведёт по пути их земному желание жить, а не стремление с ним бороться. Очевидно и то — не следует подсказывать Господу, как нам помочь, про то Ему известно, но с Божьей помощью надлежит взяться за возведение на землях своих многострадальной родины — дома Добра.

Совместно работали урывками. Иногда — неделю, иногда — ночь. Многое согласовывали по телефону. Поэт, конечно, он был замечательный, огромный поэт, в прозе слегка тороплив. Не по своей частенько воле. Популярность его росла стремительно, требовала присутствия во многих местах. Увы, мы — синтез плоти и духа. Наша плоть, однако, не может передвигаться одновременно в разных направлениях. Володя не успевал.

После того как на гастролях в Средней Азии у него горлом пошла кровь и друг Сева Абдулов сообщил по телефону: «Володя плохой», мы предприняли попытку ускорить написание книги. Затем ещё один рывок в 1979 году. Тогда он прилетел из Сочи, где его обокрали, вместе с поэтом Андреем Вознесенским. Высоцкий был возбуждён, внешне решителен, но внутренне трагично грустен. В последующие дни писалось трудно, хотя именно тогда мы нащупали основную нить романа.

Могучий организм поэта работал, как опытный самолёт, на саморазрушение. Земная жизнь становилась для него все прозрачней, сквозь неё виднелась иная, тамошняя жизнь, где можно будет спеть «представ перед Всевышним» и «оправдаться перед Ним». Душа жаждала спасения…

Володя ушёл, когда первая часть романа — «Побег» — была практически готова. Вторая часть — «Стреляйте, гражданин начальник!» — писалась в Бодайбо, Инте, Ухте, на Воркуте. Где старался, там и писал.

Леонид Мончинский

У Высоцкого недаром
Все стихи полны эмоций.
Он талантом, пылким нравом
Выделялся от всех прочих.

И несли его по жизни
Привередливые кони.
Это не было сюрпризом
Знал всегда о том и помнил.

Понял он, что в подсознанье
Появленья их он ждал
И стегая их , в метаньях
Он стихи свои слагал.

Песня -- Что так тихо... кричу, а вокруг пустота.



Сон от яви уже не могу отличить.
Эй, апостол, давай закрывай ворота,
Никого не впускай, на земле дай пожить!
Эту горечь тебе ни за что не понять,
Там ведь в небе для вас херувимы поют.
Спрячь ключи от ворот, погоди отворять,
Ведь его на земле песни новые ждут.

Но все кончено, крик оборвался.
Спазмой сжатое горло немеет.
Мир проснулся и не разрыдался.
Видно, мир безнадежно стареет.

Что ж, помянем его, пусть наступит покой.
Мы устали рубцы до крови раздирать,
Кулаками бить в грудь, захлебнувшись строкой,
А потом, похмелясь, все по новой прощать.
Да и совесть молчит - неуютно ей тут,
Лишь заденет струну - испугавшись замрет.
Наши музы оркестрами сводными лгут,
Только сердце в набат, словно колокол, бьет.

Перестроить охрипшую лиру
Не хватило годов, слава Богу.
И надорванный голос по миру,
Как в войну, объявляет тревогу.

Все молчали, лишь струны не дали уснуть:
"Где же ваши слова, где же ваши дела?"
В темноте, задрожав, пробивали нам путь,
Ну, а нас, как слепцов, наша совесть вела.
И уж каждый слова для себя подобрал,
Только рта не раскрыть и не выплюнуть их,
Но нашелся чудак, что за всех откричал,
И за всех отстрадал, да сорвался, затих.

Ax, как трудно болеть за Рассею.
Каждый крик - в сердце пуля шальная,
И рыдать, и смеяться над нею,
Материться, шепча "дорогая"...

Как хотелось писать о любви, о весне,
О прозрачных мечтах с голубым кораблем.
Но когда в душах хворь, боль дрожит на струне,
Все же морщась - не мед - зелье горькое пьем.
Вот бы песню сложить, чтобы враз обо всем,
Только сердце одно, да и жизнь коротка.
Почему ж, как струну, свои нервы мы рвем?
Знать, отступит болезнь, знать, цена велика!

Ах, как тошно от сладкой надежды.
Век не наш - времена исцеленья.
Но меж прошлым и будущим между
В души брошены зерна сомненья.

Мне бы зубы сомкнуть, закусить бы губу
До кровавых молитв, до вопросов немых,
Бросить к черту дела, да задуть в ту трубу,
Созывая всех тех, кого нету в живых.
И - последний парад, и - по коням, вперед!
Пусть несется в сердцах сумасшедшая рать.
А стрела своего адресата найдет,
Ведь ей право дано второй раз выбирать.

Не окончена времени повесть,
И ни племени нет, и ни роду,
Лишь на совесть зарытая Совесть
На Ваганьково, справа от входа... Качев Александр: