В океане том необозримом...
Владимир Алексеевич Смоленский родился 24 июля 1901 года в станице Луганская. Умер 1961, — 8 ноября 1961 года в Париже.
Поэт. Родился в семье потомственных донских казаков. В 1919 воевал против красных, с 1920 в эмиграции. В Париже выпустил три стихотворных сборника, 4-й вышел там же посмертно.
Смоленский был, безусловно, самым популярным поэтом послевоенного времени в Париже. Когда он выступал в Русской консерватории, большой зал был всегда полон, иногда и переполнен. Очень красивый человек, он читал свои стихи со сдержанным пафосом, сопровождая чтение музыкальными жестами рук. Я сказал «музыкальными» потому, что жесты словно аккомпанировали музыке его поэзии.
Смоленский в полном смысле слова «поэт Божьей милостью», живший поэзией и ничего выше ее не признававший. Но это был сложный и глубоко несчастный человек. У Смоленского не было врагов. Единственно кого он ненавидел, – это большевиков, убивших у него на глазах отца. Для него они были палачами «его России». Поэтому когда после Второй мировой войны немногие русские эмигранты, среди которых были и близкие ему люди, взяли советские паспорта и ждали возвращения на родину, Владимир к ним охладел; не поссорился с ними, а именно охладел: вычеркнул их из своей души.
Неизжитая боль и тоска
Никого не любить, ни себя, ни других — никого.
Ничего не хотеть — даже смерти не ждать — даже чуда,
Вот отчаянье стало спокойное, как торжество,
Стало каменным сердце, и камни повсюду, повсюду.
Стало каменным сердце, а ты говоришь о любви,
Стало каменным сердце, а ты говоришь о надежде,
Те же слёзы сияют и лгут, и сияют, как прежде,
Только сердце как камень, а было в слезах и крови.
Надо много вина, чтоб забыть, чтоб поверить опять,
Надо много вина, чтобы сердце согреть ледяное,
За кабацкою стойкой последнее место земное,
Где мы можем ещё улыбаться, любить и мечтать.
Дай мне руку твою на прощанье — уж близок рассвет,
Гаснут души, и звёзды уходят дорогою млечной,
Вот, ещё одну ночь скоротал с пьяной музой поэт,
Вот, ещё одну ночь, и ведь каждая ночь — бесконечна.
<19??>
Ты меня ещё можешь спасти, но спасенья не надо,
Ты меня ещё можешь любить, но любовь уж не та,
Избегай моего равнодушного, тёмного взгляда,
Не касайся губами уже потемневшего рта.
Тот, кто много любил, должен тот умереть одиноко,
Тот, кто много хотел, должен тот умереть в нищете,
Всё страшнее, всё ближе дыхание смерти и рока,
Всё отчетливей призраки в чёрной встают высоте.
Всё яснее сознанье, что сердце напрасно любило,
Иль любило не так, иль не то, и что сердце мертво,
Что надеждой твоей и любовью, мой ангел безкрылый,
Ты смертельною болью напрасно терзаешь его.
<19??>
Пиши стихи, за это ты
Безсмертным после смерти будешь,
Твои истлевшие черты
Живыми будут помнить люди.
Слова, сводившие с ума,
О, как от слов бывает больно! —
Они повторят и весьма
Останутся тобой довольны.
Высокие нахмурив лбы
Над пожелтевшими листами,
Твоей любви, твоей судьбы
Коснутся жадными перстами.
А ты в земле, а ты на дне,
Холодный, страшный, недвижимый,
В ненарушимой тишине
И в пустоте ненарушимой,
Отдал бы, если б только мог,
За миг один, за каплю света,
За вздох один — за слабый вздох —
Всё жалкое безсмертье это.
<не позднее 1938>
Нет тебя счастливей на земле,
Нет светлей, спокойней и печальней.
Труден путь, но близок берег дальний,
Он уже светлеет в полумгле…
Нет тебя счастливей на земле.
Ты как уголь в тлеющей золе,
Ты как верность светишь сквозь измену,
Верную всему ты знаешь цену,
Знаешь всё о нищете и зле —
Нет тебя несчастней на земле.
На плече высоком — на крыле,
Непосильную доносишь ношу,
Сквозь толпу торгующих святошей,
Каждый в сердце — по тупой игле,
Каждому завидно — на крыле.
Ты один и нет тебя меж ними
Беззащитней и непобедимей.
<19??>
О любви, которой больше нет,
О сгоревших днях, о горсти пепла,
О душе, что увидала свет
И от света навсегда ослепла.
О любви… — Молчи, душа, молчи,
Привыкай к немой и тёмной доле,
Привыкай. И сердце приучи
К ночи, одиночеству и боли.
Не надейся — непроглядна тьма,
Неподвижна, а за ней другая…
Но глядят два тусклые бельма
Пристально, не видя, не мигая,
А из них, сквозь слёзы, сквозь года,
Сквозь тщету и боль, сквозь клочья дыма,
Свет — тот самый, что сиял тогда,
Нестерпимый и неугасимый.
<19??>
Бессильны мы, обречены судьбе,
Томимы страхом, нищетой и скукой,
В тоске смертельной я пришёл к тебе —
И ты ко мне протягиваешь руку.
Молчи. Не надо о любви. К чему?
Ведь не спасает ни любовь, ни вера,
Тебя прижал я к сердцу моему,
Как прижимают дуло револьвера.
С тобою в этом мире мы одни,
И я забыл твоё лицо и имя,
Вот догорят последние огни,
И ты умрёшь, и я погибну с ними.
Не плачь. Молчи. Последний свет погас.
Сейчас конец — пойми — сейчас над нами
Бессильно вздрогнет и угаснет пламя,
И тьма падёт, и тьма поглотит нас.
<1929>
А всё-таки нет выше на земле
Любви, которой не было ответа,
Она одна бредёт в вечерней мгле,
Скользит как луч уже иного света.
Она идёт к мосту, а под мостом
Струя к струе и в волнах волны тают,
О счастии, что быть могло, о том,
Что не было они напоминают…
И между тем, что быть могло, и тем,
Что есть, — стоят чугунные перила,
Перелететь их нелегко совсем.
Но помнишь сны, в которых ты парила?
Вот ты летишь ко дну, но где же дно?
Ты оттолкнулась от него пятою,
Решёткою чугунною оно,
Уже почти не видною чертою,
Отделено от счастья твоего,
От нежных струй, от этих волн поющих,
Всегда свободных, никогда не лгущих,
Преобразивших гибель в торжество.
<19??>
Какая-то любовь не удалась
И не сбылась какая-то надежда,
В окне туман и на панели грязь,
А в книге — мысль учёного невежды.
Брось книгу на пол, отвернись к стене
И, чувствуя тоску и холод в теле,
Уже сквозь сон, подумай о весне,
Которая придёт в конце апреля.
Ты будешь ли ещё смотреть в окно,
Иль будешь ты уже лежать в могиле, —
Участвовать ты будешь всё равно
В её красе, и радости, и силе.
<не позднее 1938>